Чупакабра (exidna_i) wrote,
Чупакабра
exidna_i

Некромант и такса - 13

Финал "Некроманта". Кладу не под замок, а в открытый доступ. На СИ его в ближайшее время не будет, только на АТ и здесь. Чуть позже -- посмотрим.




* * *


Кольбар, четыре часа утра (приблизительно; часы у меня отобрали).

Я чувствовал себя слишком уверенно. Поверил, что у меня Настоящий Дар, есть оружие -- трость, есть помощь и соратники, которые не бросят и не забудут. На самом деле все это... казалось. И вот мне наказание.

Сейчас у меня в наличии лишь неровный стол, колченогий табурет, сальная плошка, чернила из грязи, плохое перо и единственная личная вещь не из жизненно необходимых -- мой дневник. Ни оружия, ни спутников, кроме замкнувшегося в себе, но необыкновенно спокойного Дорана и лишенного зелья бодрости майора. Возможность записывать свою историю имею только потому, что, раскидывая по полу мои вещи во время обыска, офицер иберринской народной жандармерии (никогда не поверю, что он выходец из народа из простых низов; нет, он из "присягнувших" на крови аристократов, слишком прямо держится, слишком тонкое лицо, выдержанные жесты, манеры и правильная речь), бегло взглянув в тетрадь, протянул (почти вежливо, воспитание не скроешь даже на скотской службе!) мне ее со словами: "Что ж, очень интересно, господин колдун, но, вижу, не завершено. У вас будет целая ночь впереди, вы допишите, мы потом прочитаем и приобщим в архив".

До рассвета чуть больше двух часов. Я очень устал, каюсь. Поэтому заснул в безумной кольбарской тюрьме и спал, как мертвый в черной яме. Без снов. Разбудил меня Доран, дремавший, привалившись ко мне. К нему пришла во сне погибшая колдунья и впервые это не стало для него кошмаром. Она, наверное, радовалась, что юноша вскоре последует за ней, и они будут вместе. Но они не будут -- я это чувствую. У жертв Машины нет посмертия, она забирает себе не только жизнь и кровь, но и душу. Я не вижу, куда переходит человек из-под косого ножа. А ведь я некромант, я должен видеть.

Из нашего отряда здесь трое -- я, Доран и фон Боцце. Нас с Дораном ждали в Кольбаре, были предупреждены. Нас двоих забрали из комнат гостиницы и отправили в тюрьму как колдунов, майора привезли чуть позже. Моя собака во время обыска сбежала в открытую дверь, предала меня. Где Душечка, мне неизвестно, и это единственное, что обнадеживает. С фон Боцце мы встретились на том кратком фарсе, который носит здесь название "Суд Народа". Трое судей за криво застеленным трехцветным знаменем столом, конвой и подсудимые. Ни обвинения, ни защиты, ни свидетелей, ни письменных показаний, ни протоколов допроса. Ни, собственно, самого допроса. Только поименный список. А, еще врач на скамеечке в стороне, на случай, если от вынесенного судом решения с кем-то из осужденных случится обморок.

Приговор мне и Дорану был кратким. Колдун? Колдун. Подлежит встрече с Машиной! Народная Республика не нуждается в колдунах. Колдуны не приносят пользы, колдуны лишь смущают чистые умы и наивные сердца. Впрочем, ночь вам на раздумье. Может быть, вы согласитесь принять присягу на крови, но для этого будет выбран лишь один из вас. Свободны, утром вас спросят.

Суд над майором был таким же коротким, я слышал его весь из коридора, которым нас, связав попарно, уводили.

Фон Боцце, вы аристократ? Барон? -- Барон, но ведь баронство купленное! -- Это отягчающее обстоятельство, ибо знал, что покупал -- превосходство над другими людьми, Республика не приемлет превосходства, повинен смерти, обжалованию не подлежит.

Не знаю, что для барона горше -- то, что его приговорили вот так, мгновенно, за купленный еще его отцом титул, или то, что ему хоть и вернули волшебную фляжку, но выпитую солдатами до дна. Его трясет от невозможности хлебнуть оттуда, ходуном ходят плечи и трясется голова, каждые несколько минут он отвинчивает крышку и пытается извлечь хоть каплю, но фляжка пуста, и на лице барона отчаяние. Вот они волшебные предметы. На них надеешься, а в самый важный момент они подводят. Без своего зелья барон хуже малого дитя.

Он мне не помощник, что бы я ни придумал, и кто бы нам на помощь ни пришел. Его самого придется тащить. А Доран смирился. Как ни странно, он согласен с тем, как, когда и где закончится его жизнь. На него словно нашло просветление, как будто он узнал ответ на мучительный вопрос, не дававший ему спокойно жить долгое время. Будто бы Машина -- именно то, к встрече с чем он шел и готовился всю жизнь. Так он понял Равновесие и Предназначение. Он блаженный идиот, которому обязательно надо хоть во что-то верить, и ему теперь все ясно. На него тоже нет никакой надежды.

Внешние способы спасения еще туманнее. Разбойничье войско, если и переползет границу тайным перевалом, вряд ли успеет к рассвету, когда назначена казнь.

Сам я могу... очень немногое. От примененного мной заклинания на скрещенных пальцах, воспринятого у Фалька на тюремщике развязались и упали штаны. Полезное умение, но в каких-нибудь обстоятельствах попроще. Я должен придумать что-то другое.

В камере с нами есть еще один колдун. И тоже некромант, как я и Доран. Похоже, мы летим на эту Машину как бабочки на свет. Я пробовал поговорить с ним, но он резко отбрил меня, заявив, что намерен за себя бороться, и чтобы я не подходил к нему с провокациями, он всем сердцем верен Республике, бесполезно его соблазнять. Я ничем его соблазнять не планировал, да мне и нечем, но его страх и фанатичная злоба, выплеснутые на меня, заставляют меня держаться в противоположном углу подвала.

Перебираю идеи, перечитываю свои записи, но времени на подробный анализ нет.

Правильно заклятый предмет, сказали мне ведьмы, должен быть зачарован на простые и легко подбираемые ключи -- кровь, воду, молоко, слюну, ноготь, волос. Про волос -- это я проверил сам, уронив в сундук кошачью шерстинку во время колдовства, и так подселил в сундук лишее. Я пробовал узнать у иберринского колдуна-республиканца, казнили ли Машиной некромантов ранее, или мы первые. Он ощерился на меня и прошипел, что ему ничего об этом неизвестно. Его самого везут за Машиной последние сто сорок миль, с прошлой остановки в каком-то другом городе, просто не было колдунов, на чьей крови можно поклясться, вот его и оставили в живых до Кольбара.

Думаю я вот что. Допустим, призрачный профессор хотел жить. То существование, в котором он пребывает в последнее время если и не устраивает его, то ничего лучше этот мир предоставить не может. Это лучше, чем ничего, и он, как мой новый знакомец, крысящийся на каждое мое слово некромант из Иберрины, намерен за свое существование бороться. Он заморочил голову девчонке из Могилец, наобещал ей что-то, вложил ей в голову нездравые идеи, так, что она убила себя сама. Он свел с ее помощью с ума отца Дорана так, что того изолировали и должны были увезти из Броммы подальше, в центр страны. Он пытался завалить меня книгами в библиотеке замка, это фактически покушение на убийство. И все это в то время, как в сторону границы ехала Машина. Я сам чувствую, как становлюсь сильнее возле нее и возле тех мест, где она, как кровавая коса, прошлась по головам, удобрив землю кровью. Что уж говорить про него, создателя этой пагубы. Это она питает его, дает ему силы и возможность продолжать жить.

Его охота на других некромантов, возможно, значит, что машина заклята на что-то мне известное. На то, что я могу применить. Это не молоко, иначе зачем пытаться не допустить в близость с Машиной не только женщин, но и мужчин. Тогда на кровь? Ведь в Иберрине колдунов казнят. Но как я могу знать, пила ли Машина кровь некроманта хоть раз? Единственный человек, которого я могу спросить, уже снял с ноги башмак, чтобы кинуть его в меня, если я еще раз направлюсь к нему с вопросом. Через час к нам придет цирюльник брить затылки. Волосы?.. Машина боится волос некроманта? Или в нее нужно плюнуть? Не знаю. Наверняка другие пробовали. Наверняка я не первый, не может же быть, чтобы в Иберрине не было своих некромантов или все они принимали кровавую присягу в страхе смерти. Наверняка кто-нибудь что-нибудь пытался сделать. Но не достиг успеха. И я попытаюсь. Попытка проверить у меня будет только одна. Если я при ней погибну, если это действительно кровь...

На кого еще можно надеяться? На Фалька. Но он не хотел уезжать из Броммы, не хотел и чтобы мы оставались и видели, чем он займется. А займется он, скорее всего, профессором, которого я для него нашел. В том призрачном состоянии другой колдун не увидел бы в замке колдовства. Одно дело живой колдун, такого видят все одаренные. Мертвого колдуна тоже заметят многие. Совсем другое дело -- колдун полумертвый. Обнаружить настоящего создателя Машины не как безобидное привидение, а как человека, мог только такой, как я. Зато Фальку не привыкать разбираться с отступниками и еретиками.

Я фантазирую, но, думается мне, фантазии мои недалеки от правды. Связав себя с Машиной, профессор Митаго нашел способ жить ее трудами. Когда начались революции, кровопролития, массовые казни в Иберрине? Примерно в тот год, когда его парализовало, и тело его чуть было не умерло. На его счастье, кто-то вытащил на свет Машину и пустил ее в работу. А, может, профессор как-то этому помог, ведь жить-то хотелось. Он и нашел способ продлить себе жизнь за счет чужой смерти. Он будет держаться за этот способ, насколько возможно делать это в призрачном обличье. Он теперь зависит от Машины. Он вынужден беречь ее, как может. А для того, чтобы она не пострадала, к ней лучше не подпускать некромантов, потому что противозаклятье заключено в нас. Рано или поздно кто-то из нас его подберет.

Страшно, что Машина тут не только механизм с падающим лезвием. Машина -- это общая кровожадность и безумие. Человек хищник, раз попробовав крови, он не останавливается, он хочет еще. И настает момент, когда он готов от всего отказаться -- от дарованного или трудами приобретенного превосходства, от имущества, от детей, -- лишь бы ему дали крови. Что ж, профессор знал, что делал, когда выстраивал эту зависимость в собственных интересах. Надежный метод вечно жить.

Что должно произойти, чтобы разрушились чары Машины? Ее создатель должен погибнуть, или прежде нужно расколдовать Машину, которой поклоняются граждане республики, вкусившие крови и превратившиеся в кровожадное зверье?.. Боюсь, что при поддержке Машины профессор будет вечен, и даже Фальк ничего не сможет сделать с ним.

Пришел цирюльник готовить нас к эшафоту. Прощай, моя тетрадь. Прощайте, дети, если вам когда-нибудь удастся ее прочесть.

На рассвете моя казнь, а я к ней не готов...


* * *


Мадмуазель Леопольдине Байер, Бромма, городская почта, до востребования.

Драгоценная Леопольдина!

Сегодня получил оба Ваших письма и с радостью прочел их! Благодарение Богу, что Вы в добром здравии, в хорошем настроении, и Ваши собачки ждут моего Тоби в гости, чтобы этот славный пес мог продолжить род и передать свои необыкновенные дарования потомству! С нетерпением жду встречи, но скоро приехать не могу, дела задержат меня в Приссе еще минимум на две недели, а после мне нужно увидеть детей. Надеюсь, собачки подождут. Работа нам с Тоби досталась нелегкая, и мы хотим справиться с ней достойно, а не кое-как. Последствия любой небрежности, как Вы и сами понимаете, могут быть плачевны, скверная история с ожившими машинами начнется заново, столкнув внушаемых и впавших в зависимость людей в очередной омут братоубийственной смуты.
Случилось так, что зачарован был типографский станок. Но, поскольку механизм это архисложный, целиком он работать не мог, печатал чудовищную белиберду, имевшую, однако, воздействие на людей. Кто-то это воздействие рассмотрел, станок разобрал, но не уничтожил, как следовало бы, а распродал по частям, подходящим к другим станкам. Чепухи и путаницы стало меньше, но многие части до сих пор в работе, и отловить колдовское влияние для нас с Тоби дело чести и поручение Комиссариата Республиканской Цензуры.

Прежде, чем подробно поведаю, что со мной случилось после отъезда из Броммы, позвольте предупредить вас, что, вместе с моим ответом я посылаю Вам две тетради дневников. Они, может быть, покажутся Вам нескромными, потому что в некоторых местах речь идет и о Вас, в том числе. Но можете прочесть их прежде, чем отослать в Аннидор по адресу, который я приложу на отдельном листке.

Начну свое повествование с момента, где заканчивается мой дневник -- с утра в кольбарской тюрьме. Попробую описать тот страшный день как можно подробнее.


* * *

За нами пришли за полтора часа до рассвета.

Тюрьма в Кольбаре разделена на пять или шесть не самого большого размера камер, каждая переполнена, однако стричь затылки к цирюльнику повели не всех. В большой коридор открыли дверь всего двух камер, приказали выходить тем, кто провел там ночь. Нашу камеру открыли тоже. Нас, человек около тридцати, выстроили по длине коридора, на выходе из которого, в основании лестницы располагался цирюльник с ножницами, бритвенными принадлежностями и тазом. В основном здесь были мужчины, но вскоре, одну из последних, из дальней камеры выволокли упирающуюся женщину, а за ней девочку-подростка, которые, очутившись в коридоре, кажется, упали без чувств.

Большинство тюремщиков зевали и шаркали обувью, но один оказался общителен, ходил вдоль нашего неровного строя, похохатывал, потирал руки и с готовностью объяснял всем, знакомым и незнакомым с порядками казней, что удовольствие торжества справедивости для народа нужно растягивать и, хотя Машина, управляемая таким опытным палачом, как достопочтенный Занзнан, способна принудить к равенству тринадцать человек за двенадцать минут (лучшее ее достижение, повторенное уже не единожды), тем не менее, кольбарская деревенщина к роскошным столичным зрелищам пока не привыкла, поэтому в первый день торопиться не будут, и выберут лучшие головы для показательных испытаний с Присягой.

Преступившие закон перепродажей зерна по завышенным ценам, разбойники и грабители, граждане, уже присягавшие Республике, но предавшие клятвы -- все это позже. Пока же на эшафот взойдут священники, колдуны и аристократы, чтобы народ полюбовался на унижение кровопийц, сосавших из него силы и утверждавших изнеженную пяту свою на трудовом хребте кормильца. Другой тюремщик, правда, ворчал, что кольбарский муниципалитет не приготовился достойно и не предоставил вовремя нужное количество гробов, отчего кое-кто из городских комиссаров за саботаж вполне может "чихнуть в ящик" вместе с прочими осужденными, когда гробы подвезут. И, если б не это, управились бы в один день, а не тянули волынку на целых три.

Было холодно, я, невыспавшийся и голодный, сильно нервничал. Кормить нас, кажется, не собирались -- лишние расходы в и так терпящей убытки от контрреволюции стране. Люди, окружавшие меня, вели себя по-разному. Кто-то дрожал, у других подгибались ноги, третьи держались напоказ твердо и гордо, четвертые смирились, тупо шли, куда ведут и стояли, где поставят, словно бессловесная скотина.

Пользуясь паузой и некоторым замешательством, призванным ровнее организовать очередь у цирюльника, я нашел Дорана, ухватил его за руку и торопливым шепотом попытался втолковать свои мысли насчет Машины, противозаклятий и некромантской крови. У меня все еще была надежда, что, если я в своих лихорадочных попытках ни до чего не могу додуматься сам, может быть, обсуждение с кем-то другим поможет найти решение. Я до сих пор надеялся спастись самому и спасти остальных. Доран рассеянно слушал, но, кажется, не принимал мои рассуждения всерьез. Взгляд его скользил по головам нестройного ряда, из которого забирали по одному, давали умыться, брили, стригли волосы, обрезали воротник рубашки и выталкивали по лестнице наверх.

-- Довольно мрачное предположение -- убивать смерть смертью, -- только и усмехнулся Доран.

-- Я некромант, у меня все предположения мрачные, -- отвечал я. -- Если этого не сделаем мы, за нас не сделает никто.

Больше Доран не сказал ни слова, и я подумал, что проповедую стене, но молча стоять и ждать, когда меня поведут, словно скот на бойню, не мог. Оставил его стоять прямо, как жердь, посреди коридора, а сам прошел вперед. Беррийский некромант при моей попытке приблизиться, вовсе отвернулся и загородился от возможного разговора руками, дав понять, что не собирается обсуждать со мной казнь -- сам-то он готов был попить моей крови на присяге. Боялся, кажется, что обстоятельства переменятся, я перехвачу инициативу, сам предъявлю претензии на его кровь, и тоже стал торопливо проталкиваться вперед, быстрее к цирюльнику.

Тогда я нашел среди приговоренных племянника отца Оттона. Я помнил, его звали Нелен. Держался он особняком, очень отчужденно и как-то свысока. На мою попытку передать добрую весточку из Броммы среагировал, словно лошадь на кнут -- шарахнулся прочь, задрал голову и начал орать:

-- Вы!.. -- закричал он, -- Вы от веков проклятый колдун, не приближайтесь ко мне! Я мученик за веру в революционное будущее и коалицию с церковью, а вы -- исчадие ада! Колдуны, как никто здесь, заслужили казнь! Как жаль, что мне не предложат вашу кровь! Ее бы я напился досыта и попросил еще! Как жаль, что нет другого, упорствующего в заблуждениях, священника, на крови которого я мог бы присягнуть Священной Революции и Великому Народу! Да здравствует Республика! Да здравствует Свобода! Да здравствуют Неподкупные и Непреклонные Вожди! Виват, Машина! Присяга! Кровь!..

Подвал заволновался. К моему удивлению, даже среди обреченных нашлись горячие приверженцы вождей и революционного единства с народом в жизни и в смерти. Воистину, трагедию создают не единичные безумцы, а массовое безумие. Я чувствовал власть Машины над этими людьми. Не понимал суть этой стадности, но до реального озноба испытывал ледяной аркан на собственной шее и щупальца смерти на своих плечах. Они подчиняли, они давили, принуждали повиноваться. Они жаждали выпить мою жизнь, мою кровь. Они даже почти лишали меня страха.

Я в ужасе попятился, а Доран вдруг воспрянул и громко, чтобы перекрыть начавшуюся от этих воплей всеобщую духоподъемную истерику, с высоты своего роста на весь подвал объявил на ломаном беррийском:

-- Я священник! Я готов дать кровь к Присяге каждому, кто пожелает!

Зашевелилась наша стража, позвали старшего пристава, под локти выхватили из общего ряда Дорана, стали в спешке переписывать какие-то документы.

-- Радуйся, святоша, -- шипели с разных сторон. -- При твоей жизни мы служили тебе и твоему богу, теперь ты послужишь нам и нашим идеям!..

И тут мне стало по-настоящему страшно и темно. Хотел ли Доран тоже мученичества, или пошел на поводу моих рассказов о заклятьях? Так или иначе, я подвиг его выступить вперед и сунуться под падающий нож раньше меня. Я был обуреваем страшными, раздирающими изнутри чувствами. Не смел, не имел права подставлять вместо себя других, неопытных, даже не принадлежащих братству. И очень хотел выжить в этой кровавой бездне, пожирающей всех. А еще я по-настоящему не верил, что дело в некромантской крови -- уж слишком было бы просто. Наверняка именно это кто-нибудь уже попробовал. Не могло быть, чтобы за несколько лет Машине под нож не положили хотя бы одного некроманта. Возможно, я и сам мог бы попроситься вперед. Но я ведь не предлагал действовать именно так.

Помню, когда дошла моя очередь подставлять цирюльнику затылок и воротник, меня била дрожь. В бритье мне отказали, сказали, так сойдет, Холодные ножницы, бесцеремонно касаясь, прошлись по моим волосам и рубашке. Сюртук оставили пока, но сказали, его портить не будут, все равно потом придется снять и пожертвовать палачу и его помощникам как плату за труды.

Помню, что на стуле у цирюльника меня охватило странное оцепенение пополам с осознанием невозможности бороться. Я был готов отказаться от надежды найти все-таки выход из безвыходного положения. Резко вывел меня из состояния покорности судьбе вороний голос майора, изрыгающий проклятья и брань. Барон или маркиза, маркиза или барон, спорили беррийские комиссары, и я догадался, что упавшая в обморок женщина тоже была аристократкой, и им с майором предложили выбор -- присягнуть на крови друг друга, но фон Боцце, вместо согласия или отказа, вдруг и внезапно разрушил на недолгое время магию безволия и смерти вспышкой гнева и бранных слов. Сопротивляться было все же можно. У каждого своя магия. Каждый должен делать, что умеет и что может, пока он дышит.

Майора скрутили враз проснувшиеся стражи, заткнули ему рот, девочка заплакала, маркиза вновь лишилась чувств... Это у других нет надежды ни на себя, ни на кого другого, понял я. Я из военного оркестра. Пусть и играю на кларнете, инструменте серьезном, требующем настоящей музыкальной подготовки и хорошего образования. Оркестр наш, в мирное время забывший свое назначение, последние годы больше придворный и бальный, играющей на концертах и в театре, при военной угрозе, как и все, пойдет на войну. И мы, музыканты, со своими инструментами вместо оружия будем шагать впереди, поведем полки в атаку. Так почему не я и не сейчас? Страшно? Пусть! Это война, пока я жив, я врагу не сдамся.

Как попал наверх, на свежий воздух тюремного двора, с которого уже отъезжали первые телеги с приговоренными, честно признаюсь, не помню. Руганью мне словно прочистило мозги от тумана покорности, и все вокруг стало мне настолько не все равно, что от переполнившего меня напряжения меня стало колотить с новой силой. Меня связали в пару с беррийским некромантишкой-предателем. Он изо всех сил делал вид, что меня ненавидит, презирает, и, привязанный ко мне одной веревкой, тем не менее, пытался быть от меня на расстоянии. "Бойся, трус, дрожи сильнее! Смерть пришла за тобой!" -- шипел мне мой сосед с торжеством и превосходством в голосе, но я не без удовольствия отметил, что дрожь моя передалась и ему, и другим в нашей телеге.

Дорана и его "пару" для присяги везли на следующей подводе вслед за нами. День обещал быть теплым и ясным. Небо просветлело, хотя солнце еще не появилось. Когда из грязных, узких, засыпанных навозом и зловонной соломой кольбарских улиц нас вывезли на площадь перед магистратом, я увидел, что за ограждением у помоста с Машиной собралась немалая толпа. Въезд телег на площадь встречался ропотом одобрения и редкими революционными возгласами. В карауле стояли конные жандармы с саблями наголо, не позволяя толпе приблизиться к помосту с Машиной вплотную. У самого помоста замерла шеренга барабанщиков. Нас выгрузили без грубости но и без особого уважения. Словно мы были умеренной стоимости товаром, который прежде, чем пустить в расход, следует показать лицом. Среди охраны и палачей я с удивлением видел вполне трезвые лица людей, по совести делающих свою работу. Не оболваненных и подмятых Машиной, но хорошо понимающих, что и почему делающих людей.

Сама Машина была строга и неподвижна. В моих предвидениях она почему-то казалась мне массивнее, тяжелее, выше и шире. Я был удивлен тому, что на самом деле не так уж она и велика, не так основательна. Высокая и стройная, с черными балками и выскобленной от крови колодкой для шеи, она стояла ближе к дальнему края помоста. Наверх вела лестница, по которой можно было взойти вдвоем. Взгляд мой отметил ящики со стружкой -- те самые гробы, которых мало приготовили. Несколько под помостом, один сбоку от смертоносного приспособления. В него, как я догадывался, с чуть покатой скамьи сбрасывается обезглавленное тело.

Не помню, били ли барабаны, когда мы поднимались. Все-таки в голове у меня изрядно мутилось от вплотную подступившей смерти. Мир реальны и мир колдовской то сливались, то расходились от моих усилий понять природу вещей и прозреть возможности спасения.

Я смотрел на косой стальной зуб Машины, ощеренный свысока на людей. Меня отвязали от некроманта-попутчика, но не освободили рук. Крепко взяли под локти, толкнули в спину. Я понял, что крови на помосте нет, что я должен подняться к Машине первым. Ноги после тряски в телеге, хоть и подгибались, но шли сами собой, словно без моего участия, а направление мне придавали два подручных палача, один из которых вел меня, взяв под плечо, а другой, протянув руки, как к лучшему другу, встречал на помосте. Сквозь холод в груди и кутерьму в глазах, отстраненно и ошарашенно я сверху обвел взглядом толпу. Над крышами украшенного трехцветными знаменами здания увидел прозрачный, словно стеклянный диск луны на светлом, голубом небе. Лунный день. Сила некроманта -- полная луна. А что толку... Вот она, Госпожа Смерть. Скалится на меня с расстояния в несколько шагов. Это и ее сила тоже.

Но, вопреки ожиданию, что с жизнью я распрощаюсь прямо сейчас, меня просто поставили первым возле Машины. Следом подвели желающего присягнуть колдуна, а за ним подняли Нелена и Дорана. Слова чиновника, читавшего наш приговор, прошли мимо меня. Я смотрел то на Машину, то в толпу, то на край широкой площади, к которому выходила улица. Если бы подоспело наше разбойничье войско или старый Фальк, они подъехали бы именно с той стороны. Но я не видел ни одного знакомого лица и не замечал ни одной смутной ситуации, которая могла бы задержать казнь или хоть как-то смешать ее порядок. Мы четверо должны были начать праздник торжества Справедливости в Кольбаре.

Очнулся я, когда палач предложил нам по последнему желанию -- бокал вина, глоток бренди, трубку, поцелуй прекрасной девы, что-нибудь, что скрасит нам последний миг.

-- Я хочу умереть первым! -- вдруг заявил Доран, и палач посмотрел на него благосклонно. Уважал смелых, а, может, безрассудных.

А у меня внутри все упало. Я отвечал за этого юношу.

-- Нет! -- объявил я. -- Я старше, и первым пойду я!

Палач галантно мне поклонился. Такие ребята, как мы, определенно, нравились ему.

-- Я присягаю Республике на крови брата по колдовству! -- закричал, почти перебивая меня и выскакивая на шаг вперед, несмотря на державших его подручных, мой сосед-некромант.

Палач выпрямился из поклона и приподнял бровь.

-- А вы, святой отец? -- спросил он у сохраняющего надутое достоинство Нелена. -- Ваше желание?

Я думал, знаю, что услышу -- тоже речи о присяге. Но Нелен сказал:

-- Пусть колдуны умрут первыми. Хочу удостовериться, что они мертвы.

Беррийский некромант победно посмотрел на меня, я хотел выступить, но меня держали. Доран тоже рванулся вперед. Не знаю, что подумала про нас публика -- что мы полные придурки и рвемся на смерть один вперед другого, наверное. Палач поднял руку:

-- Да будет известно преданному Революции Народу, -- объявил он, -- что последним распоряжением Военного Правительства для колдунов Присяги больше нет и не будет!

И в первых солнечных лучах хищно сверкнул зуб Машины. В этот миг я понял, что, вернее, кто она такое. В нее, как и в мой сундук, была вложена сущность, и непростая, а с даром Смерти. И не случайная. Крысиный Король. Дикий, опасный, хищный, убивающий и пожирающий без разбора своих и чужих. Зачарованный зуб, зачарованный на колдовские зубы. Тварь, которая не останавливается, пухнет и жирует от смерти, жрет жизнь и пьет кровь. Тут же, очень быстро, так, что мы с Дораном не успели опомниться, подручные палача вытолкнули беррийского некроманта, сдернули на нем сюртук и обрезанную рубашку с плеч. В мгновение ока он оказался привязан к лавке, лавка уложена горизонтально, сдвинута вперед, глухо стукнула закрытая колодка. Секунда задержки, и нож упал. А следом отскочила куда-то вперед -- я не видел за колодкой -- отрубленная голова, а тело, заливая кровью станину Машины, свалилось вбок, в умело и точно подставленный ящик.

По толпе прошел шелест не то ужаса, не то восторга, не то непонимания. Я шагнул к Машине, навстречу Смерти. В глазах у меня на миг потемнело. Доран до крови закусил губу. Кровь колдуна-некроманта облила Машину, но это нисколько не повредило Крысиному Королю. Миг замешательства минул, все зашевелились, делая работу как ни в чем не бывало. Доран посмотрел на меня беспомощно -- нам нет спасения, наша кровь ничего не значит. А я малодушно отвел от него взгляд на оцепеневшую толпу. И там... Вдали на улице показались знакомые фигуры на хромых лошадях. Но в малом числе и поздно. Забрать мое тело -- все, что сможет разбойничье войско. Зато вблизи появилась другая, настоящая, живая надежда.

-- Мне отказали в последнем желании, -- сказал я осипшим голосом, но достаточно громко.

Прислуга Машины меняла ящики, а палач поднимал и закреплял лезвие. Уравнять в правах и возможностях тринадцать человек за двенадцать минут сегодня, к счастью, никто не спешил.

-- Это несправедливо! -- продолжил я. -- Дайте мне новое желание. Я хочу проститься с моей собакой! -- И указал подбородком, что именно сейчас нужно мне.

Сквозь толпу к оцеплению жандармерии тараном пробивался большой и сильный Душечка, высоко поднимая Тоби на вытянутых руках. Самого его к помосту не подпустили, остановили саблями, но палач кивнул крайнему справа барабанщику, тот отставил барабан, принял песика у Душечки, пронес его, замершего и на минуту растерявшегося , через пустое пространство на площади, взбежал на эшафот. Мне кажется, я видел, как при приближении к Машине у пса-крысолова встает дыбом короткая черная шерсть. Как напрягается его тельце, настораживаются ушки. Пес, как и я, все понял.

А еще мне показалось, по косому зубу прошла рябь. Дрожал теперь не я. Дрожала Машина.

Солдат, совсем еще мальчишка, неловко сунул мне Тоби прямо в лицо, пёс коротко и тонко взвизгнул, быстро облизал меня горячим липким языком. На глазах у меня выступили слезы. "Тоби! Крыса!" -- выдохнул я, и скрестил за спиной пальцы связанных рук в бестолковом боевом заклинании. На мальчишке-барабанщике расстегнулись и поползли вниз штаны. Он перехватил их неловкой рукой, упустил внимание, и тут черная пружинка, толкнувшись короткими лапками, развернулась в прыжке, никто ничем не успел помешать, а секунду спустя всех полоснул по ушам дикий, разрывающий барабанные перепонки крысиный визг монстра, гибнущего в зубах опытного душителя крыс.

Площадь потонула в грохоте и облаке черного дыма, в который рассыпалась Машина, нас, всех, кто стоял на эшафоте, бросило в разные стороны, а я с помоста живым и невредимым упал прямо в мягкие опилки приготовленного моему телу гроба.


<<январь -- декабрь 2019>>
Tags: Некромант и такса, писательское
Subscribe

Posts from This Journal “Некромант и такса” Tag

promo exidna_i december 12, 2012 23:59 59
Buy for 10 tokens
Сыграем в "один мой день" снова? Дата съемки - 12.12.12. Надо же было чем-то отметить красивую дату. Под катом 56 фото. Подъем Наведаться в кладовку, чтобы понять, что сегодня буду готовить Эти грибы в мультиварку на суп А эти останутся на пирог Как варится утренняя…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

Posts from This Journal “Некромант и такса” Tag